o_jurjew (o_jurjew) wrote,
o_jurjew
o_jurjew

Category:

Дети полукультуры, с улыбкой живем полудетской...


Кривулин В. Б. Воскресные облака. СПб.: Пальмира, 2017, серия «Часть речи»

1. Парнаса блещут высоты..

Наконец-то спустя шестнадцать лет со дня смерти Виктора Кривулина (17 марта 2001 года) вышло избранное его стихов, пускай и в серии «Часть речи» между Драгомощенко и Топоровым (Ген. Григорьева мы из сознания тихонечко вытесним). Интересное, между прочим, начинание, эта серия. Целеположением ее является, по всей очевидности, систематическое сведение чистых и нечистых в некий благодетельный ковчег. Куда плывут только? а куда ж им плыть... Плыть в наше время решительно некуда, только не все еще это заметили.

Собственно, само по себе оно неплохое, это избранное, дает довольно полное представление об «основном Кривулине», о Кривулине 1970-х годов, так сильно действовавшем своей личностью но и своими стихами! на многих современников и на пару последующих поколений молодых ленинградских поэтов. Не без его прямого или косвенного участия некоторые из них вышли из долгих очередей, куда их автоматически определяла логика советской литературной жизни из очередей в редакции трех ленинградских ежемесячных журналов, из очереди в комиссию Союза писателей по работе с молодыми авторами и, в конечном итоге, из главной (и сливающейся из всех прочих) очереди в Союз советских писателей. Вышли, надо сказать, практически в чисто поле, на свободу газовой котельной, во «вторую культуру». В соблазнении к чему одна из колоссальных заслуг Виктора Кривулина как личности (а как поэта лишь вследствие этого). Свободы сеятель пустынный...

Деньги и славу это мало кому принесло, это выхождение из плена, но свобода ведь не средство, а цель


2.      Все Гофман с его пауками

Кривулин-поэт, конечно, совершенно несамостоятелен по звукоизвлечению и дыханию. По обращению с языком. Типичное интеллигентское (может быть один из самых ранних случаев) «мандельштамизирование» как тогда и потом шутили, сплошные интонационные и по выбору слов «манде


Здесь ум живой живет, но полудремлет.
Здесь ящерица-мысль недвижна средь камней.
Лиловый зной как бы лелеет землю,
Но влажной лилии мне холода пролей!

(Здесь ум живой живет, но полудремлет..., лето 1971)

Все очень чисто, мучительно чисто приглажено. Но с небольшой погрешностью, по выражению Якова Друскина в другом смысле: подъемов и ныряний дыхания не происходит, а в этом и только в этом смысл рыданья Аонид. Не думаю, впрочем, что Витя этого не понимал, он был умный, но он этого не мог.

Столкнувшись со сложно решаемым местом автор почти всегда идет в обход, как известные персонажи модного фильма 1966 года, что для большого поэта невозможно он или решает место, или откладывает стихотворение. Это мое личное ощущение, недоказуемое примерами. Или чересчур сложно и, главное, долго доказуемое, точнее, показуемое.

Глубокая убежденность, будто что-то может дать последний толчок извне (ой ли? убежденность? скажем лучше: надежда) графика, запись (отсутствие запятых и больших букв, равнение по правому полю) то есть стихотворению нужно некое последнее усилие, которое, однако, может (не может не) придти с формальной, внешней стороны. Не из текста. Это он мне сам объяснял: последний щелчок может придти с любой стороны и у читателя в голове произойдет сдвиг, незамечательное стихотворение станет субъективно замечательным. Я тогда сомневался, сомневаюсь и теперь. Но в этом избранном (надеюсь, будут и другие, мне было бы интересно!) у нас стихи несколько другого времени времени, когда автор еще сам пытался.

Для, как бы сказал сам Витя, представителя «авангарда» слово, которым он обычно пользовался, не обращая внимание на его смысл, многовато т. н. ленинградского культурного стихотворства, особенно прописей по живописи, ленинградских пейзажей, литературных реминисценций («Все-то Гофман с его пауками... ») как у каких-нибудь ленинградских стихотворческих дам, Ась Векслер и Наталий Галкиных (об этом я шутил почти двадцать лет назад, в микрорецензии на его «кассетную книжку»[1] впечатление не изменилось)

3. Все умерли

Проблема, однако, в другом в объеме поэтической личности. В общем, это «малоразмерный мир» у Кривулина 70-80 годов, мир, по сути дела, малосущественный  — однообразное чередование интеллигентских жалоб и страхов с ужасами советской власти, выписанных, однако, «красивым», «мандельштамовским» языком с большим количеством разных культурных штук. Плюс немножко религии. Что очень нравилось инженерским детям 80-х годов. Но еще больше им нравился Кушнер, у которого «ужасов» и религии не было, а «культурное» было.

Трагическим изъяном личности Кривулина, сделавшим его многолетнее «влияние» на неофициальный литературный процесс (который он практически и создал в начале семидесятых годов, показав возможность отказа от само собой разумеющегося пути, он же стояние в вышеописанных очередях) вполне испарившимся вместе с исчезновением «гнета», оказалось его в конечном итоге небескорыстие. Он выдвигал, задвигал, создавал поколения, казался гением литературной политики, но подлинного интереса к чужим стихам несверстников, не тех, с кем он начинал Шварц, Стратановского, отчасти Миронова, у него не было. А оно в таких делах нужно. Поэтому все влияние (уже не на «процесс», а на отдельных пишущих людей) пошло в исторической перспективе прахом. Воспоминание о нем в большинстве случаев благодарное, но творческие практики ориентируются на других. Впрочем, Витя и всегда ожидал чего-то подобного, ревниво косил на сторону, заключая союзы с самыми ненужными людьми, временно казавшимися ему «силой». И все равно ошибался впрочем, это уже давно не важно: «ленинградская поэзия», о которой он так любил поговорить и за которую двадцать лет боролся, оказалась просто-напросто кладбищем все умерли. Он и сам умер.

...Я был на Волковом, видел могилы Лены Шварц и Понизовского, до Григорьева (Олега, естественно) не добрался, а на Смоленское, к Кривулину и Вольфу, к Миронову вообще не доехал...

4. Бедный Витя

Бедный, бедный Витя. Я его любил. Потом не любил. Потом был к нему равнодушен. Он мне иногда снится, хотя мне никто никогда не снится ни Лена, ни Вольф, ни Александр Николаевич Миронов, ни Володя Шенкман, ни Понизовский... Только он. Да и он не снился уже давно...




[1] Кривулин В. Б. Обращение. — Л.: Советский писатель, 1990. — 64 с. Рецензия называлась «Кассета рецензий» и помещена была в газете «Вечерний Ленинград» в том же, разумеется, году.

Tags: ПО ХОДУ ЧТЕНИЯ, новости прошлого, третья книга статей
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic
  • 9 comments